Ни правительство, ни полиция, ни даже социальные сети; только наша собственная недисциплинированность
Терпеть не могу телефонные звонки. С самого детства. Разговор с кем-то, кого я не вижу, вызывает у меня дрожь. Я не преувеличиваю. Одним лишь слухом я не способна распознать согласие, отказ, иронию… Поэтому, когда разговор заканчивается, я бесконечно прокручиваю в голове его фрагменты и успокаиваюсь только тогда, когда встречаюсь с собеседником лично и вижу выражение его лица. В моем возрасте и с моим профессиональным опытом это довольно забавная причуда, но уж так я устроена. Когда мне приходится звонить, я обычно вынуждена приказывать себе, говорить: «Не будь трусом!»…
Когда я хочу перед кем-то извиниться или сказать что-то неприятное, я обычно предпочитаю это написать. Так я избегаю того же — часто иррационального — страха перед немедленной реакцией. Я просто отправляю сообщение и надеюсь, что оно упадет на благодатную почву и вообще все закончится хорошо. А уж о делах сердечных я и вовсе молчу, там ужас перед отказом тянет на целые романы; иногда даже в стихах.
С появлением мобильных телефонов я сразу полюбила СМС, которые хотя бы частично избавили меня от необходимости звонить. Социальные сети в этом плане пошли еще дальше. При желании человек может общаться на расстоянии почти исключительно в письменной форме.
Тоооолько вот это не бесплатно. С одной стороны, это открывает пространство для нас, трусов, стесняющихся общаться — и вот мы общаемся, о да, мы так общаемся… Как никогда в жизни не общались. И сети дают нам для этого красивую оболочку, выглядит почти так, будто это писал профи, красота.
С другой стороны — когда кто-то действительно что-то умеет и в чем-то разбирается, это не сразу заметно. Его таймлайн выглядит так же, как наш. Очень легко поддаться впечатлению, что мы здесь равны во всем. И не только это. Раз уж мы однажды осмелели, то по какой-то причине становимся все смелее и смелее. С доктором наук мы болтаем о его специальности так, будто вместе ходим за пивом, пока он на всякий случай не закроет свою стену. И ковид нам в этом сильно расправил крылышки, потому что перед лицом общей опасности пало много стен, и они так и остались лежать.
С друзьями, которых мы никогда не видели, мы ведем себя так же, как с друзьями «живыми», с друзьями наших друзей мы развязны так, будто это действительно друзья наших друзей по футбольной команде или кантри-посиделкам после четырех кружек пива. Да, я намеренно преувеличиваю, но способность различать, что и по отношению к кому мы можем себе позволить, в сетях действительно легко стирается.
А еще, в этом, наверное, есть какой-то комплекс, какая-то доля специфической трусости: в сети нам гораздо проще, чем в реальности, называть кого-то тем или иным словом — глупцом, неграмотным, правым, экстремистом, троллем (это совершенно специфический инструмент во всех «пузырях мнений»), купленным теми или иными. Словом, нигде в мире — в кабаке, в поле, в школе или в парламенте — ни один живой человек не позволит себе так быстро расправляться с кем-то, как в безопасности социальной сети.
Нам не хватает контекста, более глубокого знания дела, но главное — нам не хватает немного здравомыслия. Мы бросаемся на любые крючки в дискуссиях и на стенах друзей, как будто у нас нет дел поважнее или поинтереснее.
Я почти полностью перестала дискутировать в сетях. Я благодарный потребитель страниц о музыке и изобразительном искусстве и с большим уважением и удовольствием читаю высказывания людей, чьим трудом и мудростью я давно дорожу. Я с благодарностью принимаю информацию о событиях в зонах военных действий или других недоступных мне мирах и комментирую в основном словами благодарности. Когда я хочу сообщить в сети о чем-то, что считаю важным, я отключаю комментарии — моя цель не в том, чтобы разжечь дискуссию в сети, а в том, чтобы передать информацию или, возможно, побудить к размышлению; результат остается за читателями — и обычно нет причин для того, чтобы он был мгновенным или проявился именно в сети. То же самое я делаю на сайте — я убрала комментарии. Да, они повышают посещаемость, но по неверным причинам. Без мгновенных комментариев обойдется КАЖДЫЙ пост.
Людям придется договариваться о правилах между собой — и это будет нелегко. Это будет больно, будут ошибки и несправедливость, но это необходимо. Однако самой большой угрозой для свободы слова являемся мы сами. Пока мы не научимся контролировать себя в сети так же, как мы более-менее научились этому в реальности, мы не заслуживаем свободы слова.
Анна
P. S. С большой благодарностью Виктору Янишу прилагаю текст Карела Чапека на эту тему:
Законы и глупость
Только что подняли немало шума вокруг закона о защите республики. Его назвали «законом о наморднике»; говорили или кричали, что это насилие над политическими свободами, конец свободы слова и печати и другие, еще худшие вещи. Хорошо.
Можно, конечно, представить себе куда более драконовские законы о защите нынешнего политического строя; можно представить их еще более либеральными; но какими бы хорошими и благожелательными они ни были, вполне мыслим случай, когда с ними когда-нибудь столкнется одно из лучших движений человечества; когда ими будет связано или умолчено какое-нибудь прекрасное и освобождающее слово; когда даже самый гибкий закон станет железными оковами для какой-нибудь будущей молодой и жизнеспособной мысли. Если Господь Христос снова будет ходить по свету, возможно, у него будут неприятности с властями из-за его публичных выступлений; если еще раз родится Жижка, он, возможно, просидит от шести до десяти лет за вооруженное восстание; Гармодий и Аристогитон вместо памятника на Акрополе получат двадцать лет каторжной тюрьмы (учитывая их молодость и прежнее безупречное поведение). Все это возможно, ибо закон суров; но —
Но тем хуже, если он необходим. Свобода слова — вещь хорошая; менее хорошо то, что при этом она является — попутно, конечно — также свободой пустословия и дерзости. Свобода печати — прекрасная и драгоценная вещь; к сожалению, при этом она является также свободой лжи и пошлости. По личному убеждению я за полную свободу печати; но когда я читаю те или иные газеты, я чувствую вопреки собственным принципам, что то или иное все же не следовало бы выпускать на свет божий, не потому, что это слишком смело, а потому, что это слишком глупо. Свобода слова — да! Свобода для каждой великой, пусть даже неистовой, пусть даже сокрушительной мысли; но что при этом защитит нас от свободной и грубой глупости? Свобода мнений — безусловно! Но что убережет нас от ограниченности и одичалости фанатиков любой политической полуправды? Свобода политического действия — браво! Но — означает ли это и свободу безумия или подлости?
Дикость, глупость, безрассудство в политической жизни в конце концов не могут оставаться неограниченными. Есть пасти, которые не могут бегать без намордника; где бешенство, там должен быть карантин. Намордники изобрели не против львов, а против кое-чего другого; если закон о намордниках надевает их и на львов, это, конечно, прискорбно, но нужно рассмотреть, достаточно ли в данное время оснований для карантина. И тут даже странно, что никто из тех, кто яростно протестовал против ЗЗР, не подошел к делу с этой стороны. Каждый принципиально прикрывался вольностью и свободой; но никто не встал, чтобы сказать: «Ведь этого, простите, не требуется; у нас политические нравы столь мягки, все общественные действия столь обоснованы и ненасильственны, нигде никаких заговоров и подкопов, все очевидно, словом — зачем на нас с таким ружьем? Люди, ведь у нас нигде и ни на какой стороне, ни в одном доме, ни на одном краю деревни нет никого и ничего, что нужно было бы как-то связывать, или держать на мушке, или узаконивать, или охранять. Словом, условия у нас бесспорно лучше, чем предполагает этот ваш закон». Этого не сказал никто. А это был бы самый сильный аргумент.
У каждого закона два конца. Сколько великих художников уже имели официальные тяжбы по вопросам благопристойности! И они всегда будут их иметь, пока будет необходимо защищаться от ремесленной порнографии; и если вы видите, какие глупые и грубые пакости печатаются и играются, вам иногда кажется цензура даже слишком благожелательной. Каждое злоупотребление свободой является зародышем ограничения свободы; истинными отцами законов являются подлецы, а вовсе не юристы.
Закон о защите республики принципиально несимпатичен, он даже тягостен; однако тягостен он теми фактами, которые его вызвали. Те, кто его так упорно отвергает, говорят о его последствиях; они не говорят о его причинах. Правда: возможно, когда-нибудь он станет намордником для великого активного человека; но что делать пока с мелкими, лживыми, стреляющими, подстрекающими, интриганскими, коррумпированными или ограниченными фанатиками? — А что таких достаточно, вы уж соблаговолите подтвердить; чем же иначе заткнуть ту широкую брешь в разуме и порядочности, которая открывается везде, где, как говорится, «высоко пылают политические страсти»?
Плохой мир должен иметь некрасивые законы.
Карел Чапек, Lidové noviny 18. 3. 1923
