Украинские удары заставляют российскую нефтяную систему переходить на ручное управление. Навязанная неэффективность — это новое и очень эффективное оружие современной войны. Анализ влияния украинских атак на российскую энергетику — Игорь Волобуев для The Moscow Times.
Чтобы вывести из строя сложную систему, не обязательно ее уничтожать. Достаточно лишить ее главного свойства — способности функционировать предсказуемо, без постоянного вмешательства.
Российский нефтяной комплекс десятилетиями проектировался как механизм на автопилоте: добыча, переработка, экспорт и налоговая рента функционировали по хорошо отлаженным маршрутам. За последний год украинские удары превратили эту систему в устройство, требующее ежедневного ручного решения чрезвычайных ситуаций. Машина, постоянно требующая ручного управления, неизбежно работает медленнее, обходится дороже в эксплуатации и постепенно теряет то качество, ради которого она создавалась, — эффективность.
Именно в этом заключается логика происходящего. Украина не уничтожает российскую нефтяную систему одномоментно — это и невозможно, и не нужно. Она превращает ее в хронически дорогую, непредсказуемую и неэффективную систему. Цель современной экономической войны — не уничтожить инфраструктуру противника, а лишить ее способности функционировать так, как она была спроектирована.
Влияние ударов на экономику переработки
В России выведено из строя около 40 % мощностей первичной переработки нефти — это беспрецедентные цифры за все время войны. Удары поразили как минимум 24 из 33 крупных НПЗ на территории европейской части России вплоть до Урала, а объем первичной переработки упал до самых низких значений за последние пятнадцать лет. Только к началу июня производство бензина в годовом исчислении сократилось примерно на четверть, сообщает Reuters со ссылкой на источники в отрасли.
Значительный вклад в нанесение ущерба нефтяной промышленности и в целом российской экономике вносит новая сила сопротивления Путину, действующая непосредственно в России — подпольное движение «Черная искра». Оно выбрало меня своим представителем. Только количество локомотивов, уничтоженных или поврежденных подпольем с начала года, исчисляется десятками. Ущерб превышает 50 миллионов долларов. Подпольщики также участвовали в атаках на крупнейшие НПЗ и газовые заводы: Ильский, Ярославский, завод «Киришинефтеоргсинтез», Оренбургский газоперерабатывающий завод и гелиевый завод. Восстановление этих предприятий обойдется в сотни миллионов долларов.
Однако важна не разовая цифра, а характер повреждений. Современный НПЗ — это сеть взаимосвязанных узлов: установок первичной перегонки, каталитического крекинга и ректификационных колонн. Достаточно вывести из строя один критический узел — и остановится весь завод. Кроме того, восстановление наталкивается на обстоятельство, превращающее тактический успех в стратегический: значительная часть российских НПЗ строилась как часть глобальной промышленной системы и зависит от специализированных западных технологий, запчастей и сервисной инфраструктуры, доступ к которым с 2022 года сильно ограничен. Санкции продлевают сроки ремонта и повышают его стоимость: поломка, которая раньше была рутинным делом, сегодня означает многомесячный простой.
Отсюда и формула, которую используют некоторые российские отраслевые аналитики: если поток дронов продолжится, Украина будет выводить мощности из строя быстрее, чем Россия успеет их ремонтировать. Именно в этом заключается суть данной стратегии — не в разрушении, а в отрицательной скорости восстановления.
Дефицит, инфляция и ручное управление рынком
Последствия предсказуемы. Розничные цены на бензин выросли, и топливная инфляция начала перекидываться на другие отрасли — сначала на транспорт, а затем на сельское хозяйство. Правительство пошло на меры, которые еще недавно были немыслимы для крупного экспортера нефтепродуктов: запретило экспорт бензина, ограничило экспорт дизельного топлива и авиакеросина, а также разрешило производство топлива более низкого качества для внутреннего рынка.
Однако еще более красноречивым, чем сами запреты, является переход к ручному управлению рынком. Москва и Санкт-Петербург получают приоритетное снабжение, в то время как регионы обслуживаются по остаточному принципу. По оценкам независимых наблюдателей, сегодня ограничения на продажу топлива действуют в 69 из 83 российских регионов, в некоторых областях продажа ограничена десятью-двадцатью литрами на человека, а в Крыму розничная продажа топлива была полностью остановлена.
Сельское хозяйство и региональная экономика
Дефицит дизельного топлива ударил по регионам задолго до того, как стал политически чувствительной темой в столице. Поволжье, Западная Сибирь, Алтай и Урал — сельскохозяйственные регионы, где дизель является таким же базовым ресурсом, как семена или удобрения, — оказались в числе наиболее уязвимых. Весенняя посевная кампания 2026 года, по мнению отраслевых наблюдателей, проходила в условиях значительного топливного стресса: задержки поставок горючего напрямую транслируются в задержки сева, а значит, в урожайность и конечные цены на продукты питания.
Механизм этой передачи не мгновенный, но он работает: рост цен на дизельное топливо в аграрных регионах создает дополнительное давление на продовольственную инфляцию, которая в военной экономике и без того хронически повышена. Если текущие тенденции сохранятся, их влияние проявится к концу года не только в статистике сельхозпроизводства, но и в потребительских ценах.
Авиация: невидимый дефицит
Последствия касаются не только автомобильного транспорта. По имеющимся данным, цены на авиакеросин в российских аэропортах выросли в среднем на 17 %, а некоторым авиакомпаниям поставщики предложили сократить потребление почти на треть из-за «форс-мажора», вызванного ситуацией на НПЗ.
Региональные линии, где авиасообщение часто является единственной альтернативой, ощущают подорожание авиатоплива острее всего: рост затрат на горючее либо снижает прибыльность перевозчиков, либо перекладывается на пассажиров. Поэтому Россия ввела временный запрет на экспорт авиакеросина с целью стабилизации внутреннего рынка. Уже сама эта мера показывает масштаб давления: страна, экспортировавшая авиационное топливо, вынуждена ограничивать его вывоз ради снабжения собственных аэропортов.
Капотня и политическая география топлива
Общую логику лучше всего иллюстрирует Московский НПЗ в Капотне. Завод компании «Газпром нефть» обеспечивает около 40 % рынка моторного топлива в Москве и 70 % рынка в Московской области. После двух июньских атак он прекратил переработку нефти и не сможет возобновить работу до конца года. Затраты на ремонт могут составить до одного миллиарда долларов.
Символизм очевиден, но важнее сам механизм. Снабжение столицы топливом — это не вопрос логистики, а вопрос легитимности государственной власти. Дым над Капотней означает, что даже самое защищенное небо страны больше не является безопасным убежищем, и что топливная безопасность Москвы — то, что государство должно было гарантировать в первую очередь, — перестала быть само собой разумеющейся.
Усть-Луга, Приморск и экспортная логистика
Одновременно идет давление на экспортную инфраструктуру в Балтийском море. Порты Усть-Луга и Приморск, через которые проходит до половины российского экспорта нефтепродуктов, весной неоднократно становились целями атак. Эстонская разведка оценивает, что мартовская кампания временно парализовала маршрут, обеспечивающий 40–50 % экспорта нефтепродуктов; данные, опубликованные Киевом, зафиксировали значительное снижение отгрузки в Приморске и резкий спад в Усть-Луге и Новороссийске — прямой удар по валютной выручке.
Атаки на порты редко уничтожают весь резервуарный парк, однако они нарушают ритм работы. Повреждение железнодорожной разгрузочной эстакады в Усть-Луге потребовало перенаправления перевозок на более удаленные терминалы — это удлиняет оборот вагонов, требует большего количества цистерн и создает дополнительную нагрузку на пропускную способность железнодорожной инфраструктуры.
Таким образом, перевозка нефтепродуктов начинает конкурировать за инфраструктуру с углем, металлами, стройматериалами и другими экспортными товарами, обеспечивающими валютные поступления других отраслей экономики. Энергетическая проблема приобретает мультипликативный характер: она вытесняет другие грузы из транспортной сети и создает «узкие места» в логистике там, где они вообще не связаны с нефтяной промышленностью.
Возникает и обратный эффект: если экспорт и хранение ограничены, заполненные хранилища вызывают необходимость сокращать переработку, а в крайнем случае — замедлять и добычу, так как добытую нефть некуда девать. Логистика, выстроенная для экспорта, начинает работать против самой себя.
Санкции плюс дроны: новая модель давления
Сочетание санкций и атак создает новую модель давления. Санкции действуют медленно и косвенно — через дисконты, проблемы теневого флота и удлинение логистических маршрутов; дроны действуют быстро и точно. Вместе они создают эффект, которого невозможно достичь отдельными инструментами по отдельности: Россия вынуждена переходить от экспорта продукции с высокой добавленной стоимостью — бензина, авиакеросина и дизельного топлива — к вывозу сырой нефти. Парадоксально, но при этом налоговая система делает экспорт сырья более выгодным для компаний, поэтому прямые бюджетные потери от ограничения переработки меньше, чем ожидалось. Однако страна лишается именно перерабатывающей промышленности — того, что отличает индустриальную экономику от экономики, основанной на вывозе сырья.
Бюджет находится под давлением даже несмотря на относительно высокие мировые цены на нефть. Краткосрочный рост, вызванный войной против Ирана, поднял цены значительно выше обычного уровня, однако эффект быстро исчерпал себя. Согласно имеющимся оценкам, нефтегазовые доходы за первое полугодие значительно сократились, а дефицит бюджета превысил годовой план.
Самым красноречивым доказательством стала необходимость импорта. Один из крупнейших мировых экспортеров нефтепродуктов вынужден вести переговоры о закупке бензина у соседних государств: растут поставки из Беларуси, идут переговоры с Казахстаном о закупке около 50 тысяч тонн бензина АИ-92, готовится морской импорт топлива из Азии.
Характерна и внутренняя противоречивость ситуации: Казахстан, чья нефтеперерабатывающая промышленность частично зависит от российского сырья — один из местных заводов перерабатывает конденсат с российского НПЗ, который был остановлен после атаки, — сам испытывает трудности с удовлетворением запроса Москвы в необходимом объеме.
Россия стала одновременно и источником проблемы, и ее жертвой. Эта картина говорит больше, чем любая статистика.
Что это говорит о войне и о перспективах
Классическая модель экономической войны работала с количеством: остановить экспорт, уничтожить добычу, обнулить доходы. Эта логика предполагала либо один решающий удар, либо систематическое давление на бумаге — эмбарго, санкционный список или потолок цен.
Новая модель, формирующаяся на наших глазах, работает с надежностью. Ее цель — не лишить противника ресурса, а лишить его способности предсказуемо им распоряжаться. Поврежденную инфраструктуру можно восстановить; гораздо труднее восстановить уверенность в том, что она будет работать и завтра.
Украинская кампания против российской нефтяной инфраструктуры — это не просто эпизод текущей войны. Она становится одним из первых значимых примеров того, как будет выглядеть экономическое соперничество в мире, где стратегической целью является не уничтожение ресурсов противника, а подрыв его способности использовать их предсказуемо и эффективно.
Современная война все чаще достигает своих целей не путем разрушения инфраструктуры, а через навязанную неэффективность, которая лишает сложные экономические системы способности функционировать так, как они были спроектированы.
Перевод без дополнений и правок, текст не выражает позицию редакции.
